Неточные совпадения
Высокой страсти не имея
Для звуков
жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как
государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей
жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков
государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей
жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков
государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
Но человек сделал это на свою погибель, он — враг свободной игры мировых сил, схематизатор; его ненавистью к свободе созданы религии, философии, науки,
государства и вся мерзость
жизни.
Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о
государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально сказал ему: «Вы шаржируете» — он ответил небрежно: «Это история шаржирует». Стратонов сказал: «Ирония ваша — ирония нигилиста». Так же небрежно Тагильский ответил и ему: «Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к
жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает дураков».
Есть две основные точки зрения на соотношения кесаря, власти,
государства, царства этого мира и духа, духовной
жизни человека, царства Божьего.
Нельзя мыслить так, что Бог что-то причиняет в этом мире подобно силам природы, управляет и господствует подобно царям и властям в
государствах, детерминирует
жизнь мира и человека.
Эта мировая задача ныне острее стоит перед человечеством, чем задачи внутренней
жизни кристаллизованных европейских
государств и культур.
Христианство есть сплошное противоречие. И христианское отношение к войне роковым образом противоречиво. Христианская война невозможна, как невозможно христианское
государство, христианское насилие и убийство. Но весь ужас
жизни изживается христианином, как крест и искупление вины. Война есть вина, но она также есть и искупление вины. В ней неправедная, грешная, злая
жизнь возносится на крест.
Интересы
жизни частной, эгоистически семейной, мещанской побеждаются интересами
жизни национальной, исторической, мировой, инстинктами славы народов и
государств.
Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой
жизни, вся кровь шла на укрепление и защиту
государства.
Но А. Д. Самарин столкнулся с темным, иррациональным началом в церковной
жизни, в точке скрепления церкви и
государства, с влияниями, которые не могут быть даже названы реакционными, так как для них нет никакого разумного имени.
Мне неприятен весь нравственный склад германца, противен его формалистический пафос долга, его обоготворение
государства, и я склонен думать, что славянская душа с трудом может переносить самые нравственные качества германцев, их нравственную идею устроения
жизни.
Христианство некогда совершило величайшую духовную революцию, оно духовно освободило человека от неограниченной власти общества и
государства, которая в античном мире распространялась и на религиозную
жизнь.
Для демократической религии человекобожия
государство есть высшая форма
жизни, — лжецерковь.
(Напомним учение об Эросе в «Пире», о сотворении мира в «Тимее» и «Политике», о небесном происхождении души в «Федре», о загробной
жизни в ряде эсхатологических мифов н «
Государстве», «Горгии» и др., о бессмертии в «Федоне».)
Аристотель говорит в своей, во многих отношениях замечательной, «Политике»: «Человек есть естественно животное политическое, предназначенное к
жизни в обществе, и тот, кто по своей природе не является частью какого-либо
государства, есть существо деградированное или превосходящее человека».
Я высказывал мысль (в 22 году), что западные
государства должны формально признать советскую власть, что таким образом прекратится изоляция советской России и она будет внедрена в мировую
жизнь, что может смягчить самые дурные стороны большевизма.
В мое время еще недалеко зашел конструктивный коммунистический период, еще была революционная стихия и тоталитаризм советского
государства еще не окончательно захватил всю
жизнь, он распространялся главным образом на политическую и экономическую сферы.
Идеология Москвы, как Третьего Рима, способствовала укреплению и могуществу Московского
государства, царского самодержавия, а не процветанию церкви, не возрастанию духовной
жизни.
Так же в
жизни религиозной многие секты и ереси были уходом из официальной церковности, в которой был тот же гнет, что и в
государстве, и духовная
жизнь омертвела.
Официальная церковь заняла консервативную позицию в отношении к
государству и социальной
жизни и была рабски подчинена старому режиму.
Как объяснить, с точки зрения славянофильской философии русской истории, возникновение огромной империи военного типа и гипертрофии
государства на счет свободной народной
жизни?
Огромная разница еще в том, что в то время как Руссо не остается в правде природной
жизни и требует социального контракта, после которого создается очень деспотическое
государство, отрицающее свободу совести, Толстой не хочет никакого социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и есть исполнение закона Бога.
История русского народа одна из самых мучительных историй: борьба с татарскими нашествиями и татарским игом, всегдашняя гипертрофия
государства, тоталитарный режим Московского царства, смутная эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой русской
жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и ее насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой истории война.
Так было в народе, так будет в русской революционной интеллигенции XIX в., тоже раскольничьей, тоже уверенной, что злые силы овладели церковью и
государством, тоже устремленной к граду Китежу, но при ином сознании, когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной
жизни.
Между тем с поселенцами конкурируют японцы, производящие ловлю контрабандным образом или за пошлины, и чиновники, забирающие лучшие места для тюремных ловель, и уже близко время, когда с проведением сибирской дороги и развитием судоходства слухи о невероятных богатствах рыбы и пушного зверя привлекут на остров свободный элемент; начнется иммиграция, организуются настоящие рыбные ловли, в которых ссыльный будет принимать участие не как хозяин-промышленник, а лишь как батрак, затем, судя по аналогии, начнутся жалобы на то, что труд ссыльных во многих отношениях уступает труду свободных, даже манз и корейцев; с точки зрения экономической, ссыльное население будет признано бременем для острова, и с увеличением иммиграции и развитием оседлой и промышленной
жизни на острове само
государство найдет более справедливым и выгодным стать на сторону свободного элемента и прекратить ссылку.
О России говорили, что это
государство пространное и могущественное, но идея об отечестве, как о чем-то кровном, живущем одною
жизнью и дышащем одним дыханием с каждым из сынов своих, едва ли была достаточно ясна.
Прежний, строго консервативный, монархический режим, отзывавшийся временами Меттерниха, уже канул. После войны 1866 года империя Габсбургов радикально изменила свое обличье, сделалась дуалистическим
государством, дала «мятежной» Венгрии права самостоятельного королевства, завела и у себя, в Цизлейтании, конституционные порядки. Стало быть, иностранец уже не должен был бояться, что он будет более стеснен в своей
жизни, чем даже и в Париже Второй империи.
Католичество было язычеством в христианской одежде, и христианское
государство, христианская семья, христианский быт — пережитки язычества, языческого родового строя
жизни.
Слишком ведь ясно для религиозного сознания, что церковь как порядок свободы и благодати не может подчиниться
государству и порядку необходимости и закона и не может сама стать
государством, т. е.
жизнью по принуждению и закону.
В церкви и в вере дана абсолютная истина и абсолютная
жизнь, и именно поэтому сфера церковной
жизни должна быть отграничена от
государства и от знания как сфер принудительных и неабсолютных.
Полицейская философия роковым образом разрывает с корнями
жизни, как и полицейское
государство; полицейская философия неизбежно лишена реализма и превращает бытие в призрак.
— Цели Марфы Посадницы узки, — крикнул Бычков. — Что ж, она стояла за вольности новгородские, ну и что ж такое? Что ж такое
государство? — фикция. Аристократическая выдумка и ничего больше, а свобода отношений есть факт естественной
жизни. Наша задача и задача наших женщин шире. Мы прежде всех разовьем свободу отношений. Какое право неразделимости? Женщина не может быть собственностью. Она родится свободною: с каких же пор она делается собственностью другого?
В смертной казни мы имеем самый яркий пример перехода
государства за допустимые пределы, ибо
жизнь человеческая не принадлежит
государству, она принадлежит Богу.
Отнимите от человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом общества и
государства, которые отнимут от него и право свободы мысли, совести и слова, право свободы передвижения, самое право на
жизнь.
Есть несоизмеримость между бесконечной духовной
жизнью, раскрывающейся в глубине личности, и
государством, для которого бесконечность духа непроницаема.
Но в
государстве люди не только пресекают проявления своей злой воли, в
государстве люди осуществляют свои жизненные возможности, и
государство стремится поставить под свой знак всю полноту
жизни, вплоть до
жизни религиозной, до духовной культуры.
В современных демократических
государствах, в которых свобода и
жизнь людей гарантированы правом,
жизнь людей, тела людей находятся в сравнительной безопасности от посягательств со стороны фанатиков.
Ибо в Царстве Божьем и в совершенной божественной
жизни нет ни
государства, ни хозяйства, ни семьи, ни науки, нет никакого быта, стоящего под знаком закона.
Закон морали, закон цивилизации, закон
государства и права, закон хозяйства и техники, закон семьи и закон церкви и аскезы организует
жизнь, охраняет и судит, иногда калечит
жизнь, но никогда не поддерживает ее благодатной силой, не просветляет и не преображает ее.
Государство не смеет касаться духа и духовной
жизни.
Закон
жизни национальных
государств: человек человеку волк.
Тоталитарные
государства дошли до предельного бесстыдства, они хотят организовать половую
жизнь людей для интересов родовых и государственных, как организуют скотоводство.
То жуткое явление
жизни, которое сейчас именуется тоталитарным
государством, совсем не есть временное и случайное явление известной эпохи, это есть выявление истинной природы
государства, царства.
И забота
государства о хозяйстве основана не на праве
государства в хозяйственной
жизни, а на примате индивидуального экономического права, на гарантии этого индивидуального права.
Государство имеет функциональное значение в общественной
жизни людей.
Бесспорно,
государство имеет самую большую власть над человеческой
жизнью и оно всегда имеет тенденцию переходить установленные для него пределы.
Это очень глубоко вкоренено в эмоциональной
жизни человека, более глубоко, чем его отношение к
государству.
Это отлично понимал Л. Толстой, который всегда изображает двойную
жизнь человека, внешнеусловную, исполненную лжи, не подлинную
жизнь, которой человек обращен к обществу,
государству, цивилизации, и внутреннюю, подлинную
жизнь, в которой человек стоит перед первореальностями, перед глубиной
жизни.
И в каком-то смысле собака и кошка более личности, более наследуют вечную
жизнь, чем нация, общество,
государство, мировое целое.